Я стою у закрытого гроба 19-летней девочки. В ушах такой гул от собственных мыслей, что я не слышу плача её матери и подруг. Я не слышу пения церковного хора и молитвы батюшки. Я пытаюсь понять, что я чувствую. Ненависть? Гнев? Благородную ярость, воспетую во времена Великой Отечественной? Нет. Есть только боль и холод. Твёрдая решимость. Спокойно, планомерно, расчётливо отомстить. Сделать всё, чтобы виновные понесли наказание. Не только те, кто запускал ракеты и дроны. Не только те, кто отдавал приказ. Все. Вообще все.
Я стою у закрытого гроба Ани Погрибниченко. Смотрю на её фотографию, которую держит в руках сестра. Не мать. Мама убита горем настолько, что она будто и не здесь. Смотрит в пустоту. Её держат под руки близкие.
Я смотрю на фотографию Ани. Девочки, с которой я не был знаком. Но которая стала для меня родной. Может быть, как для отца 16-летнего ребёнка, который понимает… А может,просто потому, что в этой трагедии не может быть чужих. Здесь все родные.
«НАЙДИТЕ АНЮ»
Я впервые услышал имя Ани Погрибниченко в городской больнице Старобельска. Наутро после террористической атаки. Четвёртая палата хирургического отделения. Две койки. На одной старушка, сломавшая ногу по неосторожности. На другой – 19-летняя Диана. На голове повязка, закрывающая огромный шрам. Всё тело покрыто царапинами и ранами. Правая половина лица стёсана.
«Аня Погрибниченко. Вы ничего не слышали о ней? Я потеряла с ней связь, телефон не отвечает, – первое, что скажет мне Диана. – Это моя подруга. Я больше всего переживаю о ней».
Я пообещал выяснить. Сделать всё, чтобы выяснить. И не смог вернуться в 4-ю палату Старобельской больницы, когда всё же узнал, что случилось с Аней. Это был день, когда обнародовали списки погибших. Когда стало известно: Аня не спаслась.
Я не смог вернуться. Я хотел принести Диане хорошие новости. Сказать, что Аня спаслась, просто потеряла телефон. Но правда оказалась другой.
А ведь Диана и сама пережила ад.
«Я выбежала из комнаты, когда все стали кричать. Говорили, что дроны где-то рядом. Нужно уходить в укрытие. Я даже не успела собраться, – рассказывала мне Диана. – Я успела сделать всего несколько шагов по коридору. А дальше темнота. Я очнулась под бетонной плитой. Рядом был какой-то мужчина, он обещал помочь».
Он сдержал обещание. Это был сотрудник полиции, который одним из первых прибыл на место. Разбирая завалы, он услышал тяжёлое дыхание и бросился на помощь. Диану вынесли из разрушенного здания. Передали в руки медиков. А дальше – хирургия, швы на затылке и шее, обработка ран и обезболивающее.
«Сейчас я особо ничего не чувствую. Горит немного кожа на щеке, – Диана спокойна, хотя понимает: скоро действие болеутоляющих пройдёт. – Голова немного кружится, когда пытаюсь вставать. В остальном вроде ничего. Врачи говорят: повезло».
РОДИЛСЯ В БРОНЕЖИЛЕТЕ
Повезло. Честно, не знаю, насколько это подходящее слово, чтобы описать историю Максима. С ним мы познакомились, как только я вышел из палаты Дианы.
«Зайдите в столовую, там Максим. Ещё один выживший. Он хорошо себя чувствует, так что сможет с вами поговорить», – обратилась ко мне девушка из медперсонала.
Он сидит за столом и с аппетитом наворачивает суп. Невысокий, худощавый парнишка. С ног до головы покрытый зелёнкой, йодом и бетадином.
Я сел напротив. Извинился, что прерываю трапезу. Хотел было задать несколько вопросов, но Максим меня опередил.
«Ну, значит, как всё было. Сначала дроны гудели, потом начали рваться где-то рядом. Все выбежали из комнат, и я побежал тоже. В этот момент раздался взрыв, – он говорит на суржике, чередуя украинские и русские слова. – Я смотрю, девушка лежит и тянет ко мне руку. Я подбежал, схватил её за руку. И тут плита подо мной рухнула, и я вместе с этой плитой улетел с четвёртого на второй этаж».
Он рассказывает об этом, как о каком-то приключении, а не о самом страшном дне в его жизни. Да, парень из Кременского района и много повидал за последние годы. Но оставаться спокойным после такого – нужно иметь железные нервы.
«Плита, получается, упала. Я начал вставать, и тут мне в голову прилетел кирпич, – Максим почёсывает затылок. – Я, к счастью, сознание не потерял. Упал, но снова поднялся. Побежал в сторону выхода, но тут новый взрыв. И меня взрывной волной выбросило из окна на улицу».
И он снова остался в сознании. Правда, идти уже не мог. Полз к ближайшим ёлкам, чтобы укрыться. Где-то рядом снова взорвался дрон.
Максим выбрался. Позже врачи скажут: родился в рубашке. Хотя тут, скорее, подойдёт бронежилет. Ни переломов, ни глубоких ран, на даже сотрясение мозга. Контузия – да. Лёгкая. Просто немного болит голова.
«По нам били всем, чем могли. И „Хаймарсы“ летели, как мне потом уже расскажут. И дронов было немерено. И даже какие-то звуковые бомбы или как-то так, я не знаю, что это такое. Так нам сказали».
Максим уплетает суп и рассказывает о самом страшном дне своей жизни. Даже улыбается. И я радуюсь, что парень сохранил позитивный настрой, несмотря ни на что. Это поможет ему быстрее поправиться.
– А ты не знаешь, что случилось с Аней Погрибниченко?
– Нет, а кто это?
ВЫЖИВШИХ НЕТ
А дальше была череда событий, людей, разговоров, слёз.
Аня Погрибниченко, Аня Погрибниченко. Я повторял про себя это имя, чтобы не забыть. Сотрудники МЧС, полицейские, следователи. Я спрашивал всех. Не знал никто.
«Да тут такое творилось, что ты», – рассказывает мне сотрудник местного музея, расположенного в 100 метрах от общежития. Он деловито забивает досками вылетевшие окна. «Я сам не видел, конечно, но мне рассказывали. Вот тут по асфальту бежала девочка, и рядом взорвался дрон. Она сгорела моментально».
Это звучало, как байка, которые всегда рождаются вокруг громких событий. Люди додумывают, преувеличивают, фантазируют. Но это оказалась чистая правда. Этой девочкой была Аня Погрибниченко. Я узнал это только на её похоронах.
«Мама опознала её по серёжкам и цепочке. Всё остальное… Нам её отдали в пакете, – захлёбываясь слезами, рассказывает мне сестра Ани. – Я должна была приехать к ней на свадьбу, а не на похороны. Она через месяц должна была выйти замуж. Моя Анечка».
И я смотрю на этот закрытый гроб, на который кладут цветы. Не только родственники и друзья, не только знакомые. Простые жители Белокуракино, которые, как и я, не знали Аню лично. Но для которых это личная трагедия.
Я смотрю на этот закрытый гроб. Я даже не заметил, как переместился вместе с траурной процессией из храма на кладбище. Просто вспышки в глазах. Крест. Венки. Чёрные платки. И я понимаю. Где-то ещё 20 таких же гробов. Девушки в свадебных платьях под саваном. Парни в костюмах. Где-то ещё 20 семей захлёбываются слезами. Сотни друзей. Тысячи знакомых. И миллионы Россиян.
Кто-то в ярости. Кто-то в гневе. Кто-то ненавидит всем сердцем. А кто-то с холодной головой и горячим сердцем просто пойдёт в бой. За Аню Погрибниченко. И за всех, кого убили твари.
Егор КИЛЬДИБЕКОВ
