Восхождение на Эльбрус занимает несколько дней. Люди тренируются месяцами, покупают снаряжение, платят инструкторам, а потом гордо выкладывают фотографии с вершины. Пять с половиной километра над уровнем моря, проверка себя на прочность, событие на всю жизнь.
Шахта – это как восхождение. Только вниз. И не разово. Каждый рабочий день. Без фотографий на вершине, без аплодисментов, без ощущения подвига. Просто потому, что смена началась.
Шахта – это горы, только вверх ногами. Неслучайно ведь шахтёров называют горняками, а дело их – горным. Я это понял на глубине семисот метров, в выработке шахты «Белореченская», когда почувствовал, как эти 700 метров породы аккуратно ложатся тебе на плечи. Психологически, конечно. Но легче от этого не становится.
Я в шахте не сделал ничего. Ходил, слушал, задавал вопросы, фотографировал. Наверх вышел мокрым насквозь, до нитки. А рядом со мной работали люди, у которых шестичасовая смена. С отбойным молотком, с железом, с анкерами. И так каждый день.
Семьсот метров вниз
Мой провожатый – главный инженер шахты Сергей Зубков. Человек с двумя высшими по горной специальности, который про шахту знает всё до последнего метра. Перед спуском он проводит мне инструктаж. И тут приходит первое отрезвление.
«Шахта – это замкнутое пространство. Естественно, темно, индивидуальный светильник выдадут, – перечисляет Зубков. – Предельная внимательность, особенно для первого раза. Обязательно под ноги смотреть. Запрещены любые источники открытого огня – во избежание взрыва. И табельный учёт: тебя запишут в журнал, чтобы знать, сколько людей в шахте. На случай всяких…»
Он не заканчивает фразу. В шахте так принято.
Ствол уходит на 620 метров вниз. Рабочий горизонт – семьсот. Дальше, ниже, будет семьсот восемьдесят. Общая протяжённость горных выработок – сорок пять километров, из них тридцать девять действующих. И примерно половина этого подземного лабиринта задействована в работе прямо сейчас.
Я, человек в шахтах ничего не понимающий, наивно полагал, что тоннель прошли и забыли. Нет. Его надо держать, крепить, проветривать, откачивать из него воду. Перестанешь качать – шахту затопит. Без вариантов.
Про температуру в шахте я знал теоретически. Практика оказалась убедительнее любой теории.
«Тепло зимой и летом – одна температура. В забое двадцать шесть градусов, – говорит Зубков. – Плюс вибрация, шум. Плюс много ручного тяжёлого труда. Не каждый сможет».
Двадцать шесть градусов – сама по себе цифра невинная. Но добавь влажность, угольную пыль, полное отсутствие ветра, робу, каску, самоспасатель на плече. Два главных вентилятора гонят вниз воздух и съедают шестьсот киловатт в час.
Страшнее обвала
Я осматриваюсь по сторонам. Думаю: что тут первое может менять убить? Привычка военкора. Обрушение – самое очевидное, что приходит на ум. На деле оно далеко не первое в списке шахтёрских страхов.
«Шахта газовая. Опасная по газу, опасная по взрывам, – Зубков говорит это ровным голосом. – Сначала идёт метан, вспышка, а ударная волна поднимает мелкую угольную пыль. И от огня чаще всего взрывается уже пыль. Это самая страшная ситуация на шахте».
На «Белореченской» такого не было ни разу. Всё оборудование во взрывобезопасном исполнении: герметичный корпус, защита от короткого замыкания, специальный металл. Если внутри что-то замкнёт, искра наружу не выйдет. Но метан выделяется из пласта постоянно, сам собой, при каждой выемке угля. Он в порах, он в породе. Он всегда рядом.
Восемнадцать часов под землей
Но ни у одного шахтёра в мире, кроме донбасского, не было такого.
В ночь на шестое апреля этого года укронацисты ударили дроном по территории шахты. Прямое попадание в электрическую подстанцию. В этот момент под землёй находились больше сорока человек.
Свет погас. Насосы встали. Клеть, которая поднимает людей на-гора, замерла.
– Потом, через два часа, опять беспилотник прилетел, но уже без таких средств.
– Долго люди просидели?
– Восемнадцать часов.
– Это много или мало?
– Больше обычного, но… Хватило воды, хватило света. Никто в обморок не упал, не заболел. Без осложнений.
Восемнадцать часов на глубине семисот метров, в темноте, в двадцати шести градусах, зная, что сверху может прилететь ещё. Сорок один человек. Все вышли, все живы.
Мы привыкли к слову «героизм» на фронте. Там понятно: штурм, окоп, дрон, автомат. А это как назвать?
На шахте, между тем, к атакам подготовились по-военному грамотно. Две подстанции, основная и резервная. Бомбоубежище на поверхности. Сирена у диспетчера. И железная лестница до самого низа – если обесточит всё наглухо, горняки поднимутся своими ногами. Семьсот метров вверх по лестнице. Пешком.
Что болит
В целом проблем в отрасли хватает и без дронов. Кризис со сбытом, санкции. До апреля 2024-го шахта была государственной, и с финансированием, говоря мягко, было тяжело. Сейчас пришёл инвестор, план – миллион тонн угля в год, запасов в недрах пятьдесят три миллиона.
Шахта получила новый проходческий комбайн, я видел, как его дособирают в монтажной камере. Машина серьёзная, берёт крепкую породу.
Но того, что есть в Кузбассе, здесь пока нет. Нет системы позиционирования, когда диспетчер видит на экране, где именно под землёй находится каждый человек. Нет подземного интернета для связи. В аварийной ситуации это, сами понимаете, вещи не лишние.
Кадровый голод – отдельная песня. Шахтёр, что уж там, профессия немодная. Молодёжь не рвётся. Людей на смену возят автобусами за счёт предприятия со всех уголков республики – из Ровеньков, из Краснодона, с закрывающихся шахт. Директор лично ездил и разговаривал с людьми: вот работа, вот условия – кто согласен?
Из ДонГТУ и Ровеньковского техникума приезжают студенты на практику, им сразу предлагают работу. Может, кто-то и останется.
Спуски и подъёмы
Наверх я поднимался вымотанный, мокрый и буквально на грани потери сознания. От усталости. Рядом – мужики. Чёрные от угольной пыли, с белыми зубами и весёлыми глазами. Прощаясь, я сказал им единственное, что тогда пришло в голову: «Мужики, берегите себя».
Правильнее было сказать иначе. У горняков есть своё пожелание, короткое и точное, как всё, что придумано под землёй. Его говорят друг другу перед спуском, и в нём весь смысл этой профессии.
Пусть количество спусков всегда равняется количеству подъёмов.
С Днём шахтёра, мужики.
Егор КИЛЬДИБЕКОВ
