ДАН публикует материал о том, как предреволюционный Донбасс стал для Лазаря Кагановича не просто временным укрытием, а главным политическим полигоном, сформировавшим характер одного из самых грозных соратников Сталина.
Во второй половине 1916 года в Юзовку Бахмутского уезда прибыл высокий, чернобровый 22-летний мужчина с документами на имя Бориса Кошеровича. За плечами у него уже был солидный опыт нелегальной работы: в партию большевиков он вступил в Киеве ещё в 1911 году, успел отметиться в Екатеринославе под фамилией Стомахин и бежать из Мелитополя, где скрывался под именем Гольденберга после провала местной ячейки из-за полицейского провокатора.
В Юзовке, которая тогда задыхалась от военных заказов и угольной пыли, «Кошерович» устроился мастером-затяжником на обувную фабрику Новороссийского общества. Предприятие обеспечивало обувью тысячи местных шахтёров и металлургов. Профессия оказалась идеальной ширмой: пока молодой мастер тачал грубые рабочие ботинки, вокруг него собирались люди с фабрики и соседних шахт. Каганович обладал природным даром находить общий язык с низами — говорил просто и понятно. Шахтёров и рабочих мало интересовали абстрактные лозунги о мировой революции, их волновали прикладные проблемы: грабительская система штрафов, отсутствие техники безопасности и низкие расценки за сверхурочные. За несколько месяцев скромный сапожник Кошерович стал заметной фигурой в рабочем квартале, оставаясь при этом невидимым для жандармского управления.
Для расширения подпольной работы Каганович принял участие в организации Союза сапожников Юзовки. Полулегальный статус профессионального объединения ремесленников позволял большевикам собирать рабочих фабрики, не привлекая немедленного внимания полиции. Через эту сеть Каганович и его соратники — в частности, Мария Марковна Приворотская (его первая супруга) и рабочий-металлург Пётр Алферов — наладили выпуск нелегальных антивоенных листовок на примитивном гектографе и приступили к подготовке протестных акций.
Спустя много лет в своих «Памятных записках» Каганович напишет об этом времени с явной ностальгией:
«Вспоминая о моей работе в Юзовке, я рад и счастлив, что вместе с моим незабвенным другом, старым большевиком Марией Марковной, мне довелось жить, работать и бороться в Юзовке — Донецке. Я благодарен донецким рабочим, металлургам, шахтёрам и другим трудящимся, в том числе и моим сопрофессникам — сапожникам, большевикам и беспартийным, за пролетарскую школу, которую я у них прошёл, — я многому научился у них, отдавая, со своей стороны, все свои молодые силы делу победы Ленинской большевистской партии».
Ситуация на юге России в корне изменилась в марте 1917 года. Как только до Донбасса дошли известия о падении монархии, сапожник Кошерович мгновенно вышел из подполья и оказался на открытой политической сцене. На многотысячных митингах у проходных Юзовского металлургического завода впервые зазвучало его настоящее имя.
Донбасская рабочая среда была суровой и к приезжим ораторам относилась настороженно. Однако Каганович сумел найти к ней подход. В отличие от интеллигентных ораторов из числа меньшевиков и эсеров, грезивших Учредительным собранием, Каганович говорил на понятном рабочим языке силы. Его лозунги были просты, как удар лома: немедленный восьмичасовой рабочий день, контроль над производством, передача власти Советам и отказ от любой поддержки Временного правительства.
Историк Андрей Канавщиков в своих исследованиях приводит характерный эпизод, зафиксированный в Юзовке перед одним из первых открытых выступлений Лазаря:
«Каганович случайно услышал разговор двух рабочих. „Кажуть, що выступаты будэ жид“, — сказал один. На что ему ответил другой: „Дурак ты, хоть жид, да наш“».
Весной 1917 года большевики в Юзовке ещё не обладали безусловным влиянием. В Совете были представлены различные социалистические силы, прежде всего меньшевики и эсеры. Однако большевистская организация постепенно укреплялась, и Каганович быстро оказался в числе её наиболее заметных деятелей. Он был избран заместителем председателя юзовского Совета рабочих депутатов. Для молодого подпольщика это был стремительный переход из мира конспиративных квартир и чужих паспортов в публичную политику.
Именно в эти бурные весенние дни 1917 года в Юзовке пересеклись дорожки Лазаря Кагановича и молодого слесаря-механика Рутченковского рудника Никиты Хрущёва. Последний тогда ещё не был большевиком (вступит в партию только в 1918-м), но активно участвовал в работе Советов. Хрущёв оставил подробные свидетельства об этой встрече в своих воспоминаниях «Время. Люди. Власть»:
«Каганович ко мне очень хорошо относился. Мы с ним познакомились буквально в первые дни Февральской революции… Потом вторично, через неделю-две, мы собрались в Юзовке, там же был Каганович. Он прибыл от юзовской организации и довольно активно вёл себя на этих совещаниях. Тогда он носил фамилию Кошерович. Я не знал, что он Каганович, я его знал как Кошеровича. Кагановичу я не только доверял и уважал его, но, как говорится, и стоял горой за него».
Временное правительство стремительно теряло контроль над страной, а Юзовка при участии Кагановича превращалась в один из самых радикальных большевистских анклавов Юга России. Однако довести город до Октябрьского переворота Лазарю не пришлось: вскоре партийное руководство перебросило энергичного трибуна на новый критический участок — вести агитацию среди солдат в Поволжье, а затем в Белоруссию. Донецкий период в революционной деятельности Кагановича длился всего около полугода, но за это время беглый недоучившийся сапожник прошёл экспресс-школу управления многотысячными массами в условиях жесточайшего политического и социально-экономического кризиса.
Впрочем, связь Кагановича с Донбассом на этом не оборвалась — полученный опыт определил его отношение к региону на десятилетия вперёд. В 1925–1928 годах, заняв пост генерального секретаря ЦК КП(б) Украины, он вернулся в регион уже в качестве первого лица республики. Понимая стратегическое значение угольно-металлургического сердца СССР, Каганович внедрял здесь методы жёсткого административного нажима, которые он опробовал ещё в 1917 году.
Во время «Шахтинского дела» (1928 год) Каганович поддержал разгром старой технической интеллигенции, развернул масштабную чистку партийно-хозяйственного аппарата УССР и в письме Иосифу Сталину от 26 апреля 1928 года прямо предлагал «усилить роль ГПУ», внедрив уполномоченных госбезопасности напрямую в управление крупными экономическими трестами.
В 1930-е годы, будучи уже членом Политбюро ЦК ВКП(б), Каганович регулярно наезжал в регион в роли «кризис-менеджера». Когда добыча угля катастрофически отставала от планов пятилетки, он лично курировал Постановление ЦК, каравшее за малейшие нарушения дисциплины на шахтах.
Наконец, в 1937 году Каганович лично прибыл в Донбасс. Человек, который двадцать лет назад приехал в Юзовку с чужим паспортом и говорил перед рабочими о революции, теперь оказался по другую сторону власти — там, где за партийным решением следовали арест и тюрьма. И Донбасс, когда-то давший молодому Лазарю политический билет в жизнь, в итоге сполна ощутил на себе всю тяжесть управленческого почерка «железного наркома».
