Я помню тот день до мелочей. Счастливые дни забыть невозможно. Вечером 29 сентября пресс-секретарь президента сообщил, что завтра в три часа дня в Георгиевском зале Большого Кремлёвского дворца состоится церемония подписания договоров о вступлении в состав России новых территорий. За это право мы сражались долгих восемь лет. Верили, надеялись. Казалось, теряли и веру, и надежду. И снова верили… Восемь лет жизни в непризнанной республике. Восемь лет веры, надежды и любви.
РУССКАЯ ВЕСНА
Русская весна. Четырнадцатый год. Мы выходили на площадь. Мы протестовали. Мы ждали. Мы верили, что всё случится быстро. Ну месяц, ну два, максимум – три. Придёт большая страна, заберёт нас, как забирают своих, потерявшихся в буре политических страстей родственников. Так вернулся Крым и Севастополь.
Мы верили, что так должен вернуться Донбасс. И закончится АТО – так Украина стыдливо называла войну в Донбассе.
Не закончилось. Месяц превратился в год. Год – в два. Два – в восемь. Восемь лет ожидания. Я за это время научилась отличать по звуку «Град» от «Урагана», запомнила, какая стена в квартире несущая и за какой можно спрятаться, выучила расписание обстрелов лучше, чем расписание автобусов. Автобусы, кстати, ходили хуже.
И всё это время мы ждали. Не просто «когда-нибудь». Мы ждали именно этого. Дня, когда нам скажут: вы – наши. Не «почти наши», не «мы вас поддерживаем», не «мы вас признаём де-факто», а просто: вы дома.
МИНСКИЕ СОГЛАШЕНИЯ
А ещё был «Минск». Боже, как мы его ненавидели и как в него верили. Сначала. Когда европейские лидеры мотались между столицами, мы думали: всё, сейчас остановят. Сейчас будет мир. Но потом начали читать пункты. «Особый статус». «Амнистия». «Выборы». Мы смотрели в телевизор и смеялись. Горько так, до слёз. Какие выборы, если на наших улицах будут те, кто нас бомбил? Какой особый статус, если нас хотят задушить в «братских объятиях» Украины?
«Минск» был для них бумагой, которой они затыкали дыры в своей совести. А для нас – очередным обманом. Очередным «подождите». Пока укронацисты в тёплом Минске пили кофе и подписывали протоколы, у нас, в Донецке и Луганске, снова гибли люди. Снова рвались снаряды. Снова матери хоронили своих детей.
Минские соглашения не принесли нам мира. Они принесли нам только одно горькое понимание: нас не хотят слышать. Нас хотят только сломать. И именно тогда, глядя на эти бесконечные фарсы, мы окончательно поняли: надеяться не на кого. Только на себя. И на Россию.
ОРДЛО
Знаете, что самое смешное в непризнанной республике? О, вы знаете. Всё. Абсолютно всё. Ты живёшь в стране, которой нет ни на одной карте мира. Твой паспорт – книжечка, которую не примет ни одно государство на планете. Ты не можешь поехать в отпуск. Ты не можешь открыть счёт. Ты – призрак с пропиской в ОРДЛО: отдельные районы Донецкой и Луганской областей. Так нас называли в Киеве.
И при этом ты ходишь на работу. Покупаешь хлеб. Ругаешься с соседкой из-за парковки. Женишься. Рожаешь детей. Дети идут в школу, учат историю государства, которого формально не существует. Твой ребёнок сдаёт экзамены, получает аттестат с печатью, которую нигде не признают. И ты улыбаешься, гладишь его по голове и говоришь: «Молодец». А про себя думаешь: куда ты пойдёшь с этим аттестатом, сынок? Куда?
В этом и была наша ирония. Мы жили всерьёз в мире, который все остальные считали иллюзией. Мы любили, хоронили, праздновали Новый год, сажали помидоры на даче, пока за Северским Донцом было тихо. Мы были самыми настоящими людьми в самой ненастоящей стране.
В феврале двадцать второго наши республики официально признали. Мы стали не ОРДЛО, с экранов телевизоров нас перестали называть территорией Украины. Но это было всё равно не то. А потом началась СВО. И в душе снова появилась надежда.
РЕФЕРЕНДУМ
Третьего июля объявили о полном освобождении ЛНР. Это был праздник, это была общая победа наших армий. Но вопрос «что дальше?» продолжал висеть в воздухе. Когда через два месяца объявили о референдуме, я сначала не поверила. Я боялась произносить это слово вслух, я боялась сглазить. Смешно об этом вспоминать, но это было действительно так.
Голосование шло несколько дней. Двадцать третье, двадцать четвёртое… Я пошла в первый же день. Стояла в очереди, чтобы поставить галочку. Одну маленькую галочку в графе «ДА». Я думала о тех, кто не дождался. О тех, кто погиб, приближая этот миг. Я голосовала за тех, кто стоял со мной рядом на площади возле СБУ, кто защищал меня на блокпостах. Кто погиб в Новосветловке и Хрящеватом, у Счастья и в Первомайске. За тех, чьи имена выбиты на мемориалах.
Я её поставила. Писала так аккуратно и чётко, чтобы у тех, кто будет считать бюллетени, даже мысли не возникло, что я проголосовала против.
Я вышла на улицу. И стояла, и плакала. Прямо на крыльце школы, где был участок. Плакала и не могла остановиться. Мимо проходили люди. Некоторые тоже плакали, некоторые улыбались, некоторые просто стояли и смотрели в небо, будто впервые его видели. Небо было луганское, наше, голубое, чистое, высокое небо. Мне казалось, что оттуда, с небес, на меня смотрят те, кто не дождался. Но они сделали всё, чтобы этот миг наступил для меня.
А потом наступило 30 сентября.
МЫ ДОМА
Я смотрела телевизор. Не то чтобы я верила телевизору – за годы жизни под контролем Киева я вообще разучилась верить чему-либо, кроме собственных глаз и ушей. Но тут я смотрела. И когда сказали, когда подписали, когда это стало по-настоящему – на бумаге, с печатями, которых не отменят завтра утром, – я поверила и выдохнула. Мы стали гражданами. Настоящими. С настоящим паспортом, который можно показать на границе –и тебе не скажут «что это за бумажка?». Мы стали частью большой страны. Не призраками. Не черновиком. Людьми с адресом, гражданством и правом на существование, которое не нужно доказывать. Мы перестали быть никем. Мы дождались.
Сейчас я – гражданка России. Луганские дети – граждане России. И в их свидетельствах о рождении теперь стоит страна, которую можно найти на карте. И это, может быть, самое важное. Что наши дети больше не «дети из непризнанной территории». Они просто дети. Из России. Из Луганска.
Светлана ЛИСОВСКАЯ
Фото: Егор КИЛЬДИБЕКОВ
